Дмитрий Костыгин («Юлмарт»): «Я удивлён, что в России так мало сажают»

Что меняется после домашнего ареста
19 марта 2018 в 08:58

12 марта Бабушкинский районный суд Москвы отказал Сбербанку в попытке получить с акционеров «Юлмарта» 1 млрд рублей и подтвердил таким образом аналогичные решения Дзержинского районного суда и Городского суда Санкт-Петербурга. Этот миллиард, полученный «Юлмартом» в кредит, стал поводом для возбуждения уголовного дела против Дмитрия Костыгина, акционера компании. Сбербанк обвинял Костыгина в том, что он не собирался возвращать деньги, которыми «распорядился по собственному усмотрению». Пять месяцев Костыгин провёл под домашним арестом и освободился по решению суда в середине февраля.

В «Юлмарте» около двух лет продолжается акционерный конфликт. Костыгин, которому через Koshigi Limited принадлежит 31,6% компании, и его партнёр Август Мейер, через Svoboda Corp. контролирующий 29,9%, спорят с Михаилом Васинкевичем, бенефициаром фонда Donna Union Foundation, — ему принадлежит 38,5% Ulmart Holding Limited. О том, как возник и как развивался конфликт, Костыгин подробно рассказывал в интервью «Секрету» в ноябре 2016 года. Суды между партнёрами идут в России и за границей, Васинкевича консультирует инвестгруппа А1 (входит в «Альфа-Групп»).

Освободившись из-под ареста, Костыгин надеется урегулировать отношения с кредиторами, добиться разрешения корпоративного конфликта и вывести «Юлмарт» из кризиса. О том, как он провёл время под арестом, что понял о России и бизнесе и как собирается действовать дальше, он рассказал в интервью «Секрету».

«Такие стрессы всё меняют»

— Вы были первым переводчиком книги «Атлант расправил плечи» на русский. Как думаете, что Айн Рэнд написала бы про ваш арест?

— Хороший вопрос, кстати. Она была тётка резкая. Заголовок, думаю, вполне мог бы быть: «Я обвиняю!» или «Реардэн в опасности!»

— Как вы провели эти месяцы? О чём вы думали, что делали?

— Пять месяцев. К сожалению, своей книгой особенно не позанимался — состояние головы было не то.

— Недавно один предприниматель, который шесть месяцев сидел под домашним арестом, рассказывал нам, что очень плодотворное для него вышло время, очень был доволен.

— Ну это уже стокгольмский синдром в некотором смысле. Виктор Франкл, австрийский психиатр и узник нацистских лагерей, писал в книге «Человек в поисках смысла», что много людей ему говорили: попадание в концлагерь — это лучшее, что с ними случилось. Концлагерь! Какие там домашние аресты.

Когда вы оказываетесь в состоянии, близком к терминальному (неважно, что это — тяжёлая болезнь, травмы, катастрофы), у вас верхний этаж весь вылетает. Ты теряешь свою комфортную жизнь в своей продуманной квартире, оказываешься где-то в котельной и смотришь, как на самом деле коммуникации работают: провода, выключатели, трубы... Не слишком метафорично?

— Ну вы, вероятно, не про свою квартиру говорите…

— Да, это я про духовную жизнь! Такие стрессы всё меняют. Шаламов писал, что для него самым ценным оказалось время в Бутырской тюрьме. С другой стороны, он же писал, что человеку не нужен такой опыт. Это калечит не только самого человека, который в изоляции содержится, но и руководителей и персонал лагерей, их семьи. Конечно, домашний арест точно лучше, чем всякие виды изоляторов, но ничего хорошего в нём тоже нет.

Что с человеком происходит во время домашнего ареста? Классика жанра: первые два-три месяца ты изучаешь Уголовно-процессуальный кодекс и становишься очень умным. Как студент третьего курса медицинского вуза: куча теории, и ничего не умеет делать. Дальше ты потихоньку движешься, говоришь [юристам]: «Смотрите, тут же написано...» А они тебе говорят: «А есть разъяснения конституционного, пояснения верховного, бла-бла-бла...» Ещё через месяц-другой ты начинаешь ориентироваться в статьях, тактиках, приколах, прихватах. И, к сожалению, понимаешь, что важнее не вопрос выяснения реальных обстоятельств, а приколы, прихваты судейско-следовательские и проч. Дальше ты начинаешь интересоваться вообще состоянием правоохранительной системы: а сколько сидят, а где сидят? Понимаешь, что в системе нет никакого тормоза, хотя обсуждаются какие-то правильные вещи, например создание института следственных судей. Обсуждается много, происходит мало. Я вообще удивляюсь, что так мало сажают у нас. В принципе, ничто не мешает посадить всех ичепистов в России.

— Ичепистов?

— Да. Более того, я же каждого человека считаю предпринимателем. Каждый человек — индивидуальный частный предприниматель, ичепист. Без разницы, спортсмен ты, или учитель, или поп. У каждого есть некий вызов генерить условную прибыль в своей плоскости, двигаться вперёд. И каждого за это можно посадить сегодня в первый же день, как только он просрочил выплату по кредиту.

— А как бы вы это поправили?

— Ну, кое-что уже делается. Вот провели реформу во ФСИН, я почитал про неё и порадовался. Было много лет миллион сидельцев в системе, и раз — стало полмиллиона. Это реально радостно. А вообще, я сторонник тотального муниципального контроля над всеми: бизнесами, семьями...

— Серьёзно? И над семьями?

— Да. Я могу это неплохо аргументировать. Самая чёткая — швейцарская модель. Что такое Швейцария? Это 3000 объединившихся деревень, каждая со своими собственными традициями и СНИПами. Соответственно, и налоги везде разные. Когда муниципалитет сам собирает налоги и для своих жителей каждый год печатает «Бюджет муниципалитета», народ начинает интересоваться: кто живёт, кто резидент, кто не резидент в деревне, кто работает, кто не работает. Когда все друг за другом приглядывают, вряд ли вдруг окажется, что кто-то в подвале держал рабов 20 лет — наверное, такого человека быстрее заметят и постараются реабилитировать для общества.

— Так как же быть с системой наказаний в России?

— Первая задача системы должна быть возмещать ущерб от правонарушения. Почти у любого ущерба есть какие-то рамки возмещения. Даже у тех, что связаны с человеческими жизнями. Второе — реабилитация человека. Его надо не законопатить любой ценой, а разобраться, как он или она дошли до такой жизни. И уже только третье — это некая назидательная часть для всех остальных. Можно долговые ямы в России возродить и всех предпринимателей в них покидать. Но будет ли обществу хорошо от этого? Возьмите ту же Америку: огромный рынок, а убери с него десять фамилий — Маска, Джобса, Безоса, — и уже всё по-другому.

— В интервью РБК вы говорили, что начали работать через два-три месяца. Как это выглядело?

— Через два почти. После того как проводят базовые следственные действия, разрешают понемногу продолжать созидательную деятельность. Но мне разрешили работать, конечно, не в «Юлмарте», а в другом проекте — в «Рядах» (сеть оптоклубов. — Прим. «Секрета»). Как это выглядит? Ты отзваниваешься, сотрудники ФСИН тебя увозят из дома, привозят в офис, есть некий радиус, за пределы которого ты не должен выходить. Вечером тебя забирают и отвозят обратно. Странноватые ощущения.

Вообще, мне повезло именно в этот период взять вынужденную паузу, потому что от моего участия в моих проектах уже мало что зависело. Предыдущие пять лет были очень интенсивными, мы многое сделали на опережение рынка и конкурентов. Если бы в тот период пришлось оказаться вдали от компаний, было бы гораздо сложнее.

— Какая сейчас у вас стратегия?

— У нас даже не стратегия, а инстинкт — созидать. Через созидание с божьей силой изгонять демонов всяких. Из А1 в начале марта ушёл и. о. президента Андрей Тясто, на его место пришёл, наконец, профессиональный человек Андрей Елинсон. Мы этому рады.

«От слова "банкротство" надо избавляться на национальном уровне»

— «Юлмарт» оправится после такой встряски?

— Конечно.

— Я не знаю примеров, чтобы компания полностью оправилась после такого масштабного конфликта...

— «Норникель» — из года в год. Классика жанра. По статистике, по-моему, до 10% компаний благополучно переживают такие кризисы. Тут, конечно, есть отдельный вопрос законодательства о временной неплатёжеспособности. Нам надо от самого слова «банкротство» на национальном уровне избавляться.

— Почему?

— Ну а какая у вас ассоциация со словом «банкрот»? Что в голове всплывает? «Крошка Доррит» Диккенса? Или Островский — «Свои люди сочтёмся»? Ничего хорошего. Надо разделить процедуры временной неплатёжеспособности и постоянной. А дальше сделать разные процедуры для малого, среднего и для крупного или публичного бизнеса. Ты должен на старте понимать, какое заявление и в какой суд ты подаёшь: о постоянной неплатёжеспособности или временной. И конечно, создать механизм реорганизации долгов — превращения их в собственный капитал бизнеса. А у нас одна процедура — заявление о банкротстве, и кредиторы бегут сразу получать своё, таскать каштаны из жаровни.

Откуда вообще появилась мысль о том, что ликвидация предприятия — это хорошо? Есть базовая теория свободного рынка, такой примитивный Адам Смит: кто погиб, тот погиб, выживает сильнейший. Хотя, по Дарвину, выживает не сильнейший, а наиболее приспособленный. Этот примитивный взгляд господствовал до 1850-х практически во всём мире в силу того, что, во-первых, не было теории бухучёта, а во-вторых, не было ограничения ответственности, то есть разделения бизнеса и личного хозяйства. А как только появилась теория бухучёта и появились общества с ограниченной ответственностью, возникла ещё и концепция общественного блага. Оказалось, что общественное благо важнее теории свободного рынка.

Как это применяли? В Америке, например, столкнулись с тем, что железные дороги нередко впадали в неплатёжеспособность, а железная дорога в основном была одна на маршруте. Редко где было проложено двое параллельных рельс, принадлежащих разным компаниям. Если по какой-то причине железнодорожная компания прекращала свою деятельность, а вторую ветку строить было долго и дорого, юристы изобрели реорганизацию задолженности. Есть реструктуризация долга — это когда мы говорим, что структура собственности остаётся прежней, долг остаётся прежним, но часть долга и проценты списываются. А реорганизация — это когда и долг, и структура собственности меняются. Долг, допустим, становится акциями, предыдущие акционеры теряют свои доли. Возьмите General Motors — после реорганизации самым крупным акционером компании стал профсоюз сотрудников.

Кремниевая долина — это не географическая точка, а сплетение адекватных норм бухучёта с передовыми инструментами решения неплатёжеспособности: выход из игры должен быть для бизнесменов понятен так же, как и вход. В России всё это развито слабо. Как правило, юрлицо остаётся прежним и барахтается в процедуре банкротства, как может. О том, чтобы сохранить работоспособность компании, речи нет, в основном всех заботят права кредиторов, чтобы они нарушались в меньшей степени, а не в большей. Но разговоры уже идут о том, чтобы делать разные процедуры для реструктуризации и для реорганизации. Обсуждение в Госдуме есть.

— А что вы думаете про сделку по покупке «Магнита»? Что это было?

— Теория у меня следующая. Помните, у Джека Лондона был роман «Время не ждёт». Приблизительно сюжет такой: предприниматель на Бонанзе или Эльдорадо (территория современной Канады) намыл золото, поехал в Сан-Франциско, а затем оказался на бирже, где ему говорят: вот, есть биржевая игра, можно в несколько раз увеличить капитал. Давай мы начнём играть на понижение, а ты скупай акции, а потом мы начнём покупать обратно. Он: «Отлично», а они его прокатывают. В итоге он достаёт ствол, они отдают ему чемодан денег, а он говорит: «Господа, спасибо, было приятно!» — и завязывает со всей этой биржей.

Так вот, про «Магнит» у меня теория такая. Насколько я понимаю, акции компании серьёзный народ начал шортить ещё летом. Когда они упали с 13 000 до 9000, некие финансисты предложили Сергею Николаевичу [Галицкому] кредит под залог его акций на выкуп акций, которые на рынке, потому что они подешевели на 30%. Как нормальный предприниматель, переживающий за компанию, ты берёшь кредит и начинаешь покупать акции. А оппонентам для хорошего шорта надо, чтобы было кого грузить.

Думаю, что кредит был на 3 млрд примерно, он покупал, но цена не выросла, а упала ещё в два раза. Купленная за 3 млрд позиция стала стоить 1,5 млрд, и остался долг. А залог из 5 млрд превратился в 2,5 млрд. Поэтому оказалось, что надо срочно всё продавать, долг возвращать и забывать всю эту тему. Это по крайней мере объясняет, почему всё было сделано за один день. Галицкому говорят: «Сергей Николаевич, спасибо!», он сразу летит в Краснодар, во дворе говорит: «Всем пока, всё нормально!» Если бы такая сделка давно готовилась, Галицкий бы ещё как минимум полгода в совете директоров «Магнита» сидел. Но это, конечно, только гипотеза.

— Но для предпринимательского климата, для рынка насколько плоха эта история?

— А она не плоха, это хорошая история. Кто-то на этом заработал. Это, в принципе, здоровый финансовый механизм, некоторые денежные массы переместились, сделки должны делаться.

В России сейчас наступает новая эра, меняется предпринимательская элита

— Даже такие, когда уходит под контроль государства большая частная компания?

— А какая разница. Слияние и поглощение в некотором смысле освобождает пространство на рынке. Сейчас ВТБ, предполагаю, объединит «Ленту» и «Магнит», компания станет крупнее и уже меньше будет пробовать. Экспериментировать начнут другие компании, поменьше, что-то новое появится. Большие сделки всегда создают положительную динамику на рынке. Опять же Галицкий — прекрасный предприниматель, он теперь освободился для нового бизнеса, он обладает теперь значительным капиталом. Капитал из относительно консервативных банковских рук перешёл в предпринимательские руки.

Я вспоминаю историю Джона Сейнсбери, основателя огромной британской сети универмагов Sainsbury’s. Он начинал с того, что торговал на рынке, потом открыл лавку, потом — небольшую сеть, потом в войну стал поставщиком армии и т. д. В общем, построил огромную сеть, стал лордом, заседал в парламенте, и вот в один момент его помощники заметили, что он куда-то исчезает после совещания каждое утро. Проследили — а он переодевается, берёт тележку и идёт на рынок морковью торговать. Какой из этого мой вывод: люби не себя в бизнесе, а бизнес в себе.

Мне кажется, в России сейчас наступает новая эра, меняется предпринимательская элита. Вот я вспоминаю, кто у меня покупал валюту в конце 80-х — начале 90-х. Лучшими клиентами были директора гастрономов. Когда был дефицит продуктов, они реально деньги гребли лопатой, покупали доллары, марки, кроны на большие по тем временам суммы. Конечно, они не собирались их тратить на закупку оборудования, они откладывали на чёрный день. В итоге практически все из них свалили: кто в Скандинавию, кто в Германию. Для них Ельцин стал крахом всего, они просто не смогли приспособиться к новой морали, новой философии. Розницу у нас сегодня делают совершенно другие люди. Сейчас мы тоже в эпоху перемен живём — всё больше порядка и на таможне, и в налогах, лицензиях и прочем. Для тех, кто начинал в 90-е, это всё вообще непонятно: куда катится страна?

Сейчас возможностей куча. Хочешь — валюту покупай / продавай на бирже, хочешь — биткоины майни. Вот я вижу: «Яндекс» торгуется на бирже, «Тинькофф» торгуется. Большие проекты в Питере делаются: «Кресты» переехали в новый, самый большой и современный СИЗО в Европе, Суворовское училище переехало в красивое новое здание, Боткинская больница переехала. А люди всё равно недовольны.

— Это о чём нам говорит?

— О том, что такие большие важные проекты делаются, а народ всё равно кислый. Типа, блин, что-то не то. Газпромовская башня строится, аэропорт новый, «Экспоцентр»...

— Подождите, мне кажется, вы провели пять месяцев под домашним арестом и полюбили...

— Философию?

— ...государство?

— Государство — это группа людей. Если брать русский этнос со всеми субэтносами, я его как любил, так и люблю...

— Хорошо, действующую власть. Вы мне последовательно говорите: это стало лучше, это стало лучше, ФСИН реформировали, на таможне порядок, кадеты переехали...

— А я люблю Господина ПЖ, как говорили в фильме «Кин-дза-дза». Я чётко видел Горбачёва, чётко видел Брежнева, чётко видел Ельцина и чётко вижу ВВ. Я бы сказал, что грех жаловаться. Отдельные квазитрагичные моменты в личной судьбе я не экстраполирую на общее. 30 лет назад я видел, как народ массово сажали за спекуляцию. Люди шли под вышку из-за операций с иностранными денежными знаками. Это же несравнимо с тем, что есть сейчас. Мне с моей маленькой колоколенки ясно, что жаловаться грех.

Я уже говорил, что стал сторонником тотального муниципального контроля. Из ярого рэндиста превратился в неообщинника. Я сторонник того, что свобода — это высокоструктурированное общество, или, говоря контрастнее, двойная сплошная. Если общество эффективно, оно понимает, что без двойной сплошной нельзя, как нельзя без зебры, прерывистой линии и других правил и ограничений. Свобода на развитых современных территориях в том, что ни скорая, ни пожарная служба не встанут в пробку. Важно только, чтобы общество само себе эту двойную сплошную нарисовало, а не по чьему-то повелению.

— То есть вам кажется, что ваша ситуация — «перегибы на местах», условно говоря?

— Я должен признать, что я наблюдал разные ситуации, связанные с неплатёжеспособностью бизнеса, и я вижу, что в большинстве случаев злоупотребления там всё-таки были. Может, со стороны владельцев, может, со стороны управленцев, а может, с обеих сторон.

Конечно, есть и процент тех, кто попадает в мясорубку случайно, вместе со всеми. Мы вот близко подошли. Нас подвели, показали: «Вот видишь, мясорубка. Вот так работает...» А как могло быть иначе? Если рассуждать, что получается? Сбербанковские сотрудники написали заявление — нельзя же на это не реагировать? Вроде нельзя. Другой вопрос: а почему это делается как-то тайно, скрытно? Спецоперация какая-то прямо по задержанию Джеймса Бонда. Приходите, спокойно опрашивайте всех, зачем в 6 утра взламывать двери?

— А что вы два часа не открывали?

— А я сплю крепко. Дверь крепкая. Пришли бы в 9, дверь уже открыта была бы. А дальше вопрос: какие механизмы используются для того, чтобы не вырубать человека? Можно его под домашним арестом оставить? Можно под залог его отпустить?

— С «Юлмартом» что будет происходить в ближайшее время?

— Я жду, когда будет назначен новый председатель совета директоров, а пока поддерживаю, консультирую менеджмент по мере сил.

Я думаю, что всё легко можно восстановить примерно за полгода. Можно вернуться к былой высоте, а за год шагнуть к новой. Мы не лыком шиты. За последние три года мы ушли далеко вперёд рынка, мы построили пулковский объект, пригородный центр исполнения заказов, в конце 2015 года — это был новый шаг в стратегии «Юлмарта». За три года рынок расчистился. Ушёл Enter, ушёл Wikimart, Exist.ru разорвали, «Киберри» растворился. Осталась большая четвёрка: «Юлмарт», «Ситилинк», WildBerries и Ozon. «Ситилинк» специализируется на компьютерах, электронике, Wildberries — одежде, обуви, Ozon — книгах, а «Юлмарт» — платформа мультикатегорийная. Мы построили хорошую инфраструктуру, и, чтобы нагнать её, нужно года два. А мы за эти два года уйдём ещё дальше. «Юлмарт» — крепкий продукт, у него питерское ДНК.

— Всех AliExpress задавил. AliExpress и Amazon, наверное, главные угрозы для российского ритейла сейчас?

— Это совсем разные индустрии, Amazon — это ритейлер в первую очередь, а Ali — В2В-маркетплейс. AliExpress в России не построить, у них сумасшедшая маржа, потому что можно продавать подделки, а в России попробуй продать подделку — сразу ОБЭП прибежит. Ali у нас живёт за счёт «Почты России», которую непрямым образом субсидируют, но это всё прихлопнут, причём быстро, и китайского феномена здесь больше не будет. Я вообще не переживаю по поводу Ali. По поводу Amazon тоже. Самое лучшее, что они могут сделать, — это прийти в «Юлмарт», приобрести долю и сразу получить хороший старт, качественное решение и быстрое масштабирование.

— Отлично, приглашаем со страниц нашего электронного издания Джеффа Безоса в Россию обсудить перспективы покупки «Юлмарта».

— Джефф, мы здесь!

— Какие-то тренды, новые веяния на рынке вы заметили, пока наблюдали за ним издалека?

— Рынок живой, «Ситилинк», WildBerries выросли, даже Ozon вырос. Покупать онлайн становится всё удобнее — нет сложностей с возвратами, чеками. Народ всё больше в это втягивается. Живая, светлая индустрия.

Сейчас, на мой взгляд, вернётся тренд, которым мы наслаждались с 2001 по 2008 год. Тогда инфляция была 10–15% в год, как раз «Лента» запускала первые торговые комплексы, и курс укреплялся: с 36 рублей за доллар после 1998-го дошёл до 24 рублей. Мы жили в шоколаде. Ты мог не расти в обороте, но у тебя всё равно 15% инфляционных прибавлялись каждый год, а курс на 10% укреплялся. В валюте получалось плюс 25% к выручке. Мы так прожили чуть ли не десять лет, пока не начался обратный тренд. Три годика пожили при другом тренде: инфляция резко замедлилась, инфляционной добавки не стало, а косты прилетают за прошлые годы, и курс стоит. И вот ритейлеры стонут: невозможно работать, что за дела-то такие, безобразие. Хотя я думаю так: любишь кататься на инфляционно-курсовых волнах, люби и саночки возить. Сейчас везём саночки, но скоро начнётся благоприятная история.

— А за счёт чего она начнётся?

— Инфляцию отпустит. Я думаю, что она будет 6%. Начнёт снижаться банковская ставка, и она, видимо, придёт к концу года к 5,5%. Мы жили 25 лет в уникальных условиях: с инфляцией 10–15% и банковской ставкой 10–15%. А сейчас получилось так, что ставка стала 10%, а инфляция — 2%. Соответственно, лучшим инструментом для сохранения и приумножения денег стала облигация федерального займа. Ты берёшь деньги у населения под низкую ставку, под 2%, отдаёшь государству под 10%, курс стабильный, ты получаешь в валюте 8% и говоришь: «Какие там инвестиции... Вот у меня ликвидность». Этот тренд явно закончится уже во второй половине 2018 года, ставка упадёт, доходности рублёвые упадут, депозиты уже упали, и курс начнёт падать. Придётся рубли размещать во что-то, так сказать, поживее. Понятно, что это бла-бла, прогноз, я не готов на биткоин поспорить, будет ли к концу года ставка 5,5%. Но думаю, что так и случится.

Самые важные новости и лучшие тексты — в нашем Telegram-канале. Подписывайтесь!

Фотографии: Юрий Чичков / «Секрет фирмы»

Нам важно ваше мнение

Ещё по теме
Загрузка...
Загрузка...