$ 64.1568.47$53.94
17 октября 2016 года в 17:30

«Прекрасный ум. Жизнь Джона Нэша»: Помешательство как путь к Нобелевской премии

История великого математика

«Прекрасный ум. Жизнь Джона Нэша»: Помешательство как путь к Нобелевской премии

В ноябре издательство Corpus выпустит книгу о математике Джоне Нэше, написанную в 1998 году. Её автор Сильвия Назар получила Пулитцеровскую премию за биографию учёного, страдавшего шизофренией и получившего две престижные премии: Нобелевскую по экономике за анализ равновесия в теории некооперативных игр и Абелевскую по математике за вклад в теорию нелинейных дифференциальных уравнений. Нэш стал первым в мире лауреатом обеих наград. «Секрет» публикует отрывок из биографии математика.

Вера в силу чистой мысли

Юный гений из Блюфилда, Западной Вирджинии — красивый, высокомерный и бесконечно эксцентричный, — ворвался на математическую сцену в 1948 году. В следующее десятилетие, прославившееся и абсолютной верой в рациональность человека, и мрачной обеспокоенностью тем, суждено ли человеческому роду выжить, Нэш проявил себя, говоря словами учёного Михаила Громова, «как самый выдающийся математик второй половины века». Теория игр, конкуренция в экономике, структура Вселенной, геометрия пространства, загадка простых чисел — всё это занимало его необъятный разум. Его идеи были из числа таких глубоких и неожиданных, которые задают научной мысли абсолютно новое направление.

«Гении, — писал математик Пол Халмош, — бывают двух типов: первые похожи на обычных людей, но представляют собой как будто концентрацию всех человеческих качеств, а вторые, очевидно, обладают сверхчеловеческой искрой. Мы все умеем бегать, некоторые из нас даже могут пробежать милю быстрее, чем за четыре минуты, но большинство из нас и близко не может подойти к созданию "Фуги для органа соль минор"». Гений Нэша был из той загадочной разновидности, которую многие ассоциируют скорее с музыкой и искусством вообще, чем с царицей наук. Дело было не только в том, что его мозг работал быстрее и что его память и концентрация была лучше. Его интуитивные вспышки были абсолютно иррациональными.

Как и другие великие математики-интуиты — Георг Фридрих Бернхард Риман, Жюль Анри Пуанкаре, Сринивааса Рамануджаан Айенгор — Нэш сначала отдавался захватившему его видению, а уже потом строил доказательство своей догадки. Но даже после того, как он пытался объяснить удивительные результаты своих исследований, путь, который он преодолел, не мог повторить и понять никто из тех, кто пытался следовать его доказательствам.

Дональд Ньюман, математик, который познакомился с Нэшем в MIT в 50-х, говорил о нём так: «Все остальные, пытаясь взобраться в гору, буду искать тропинку где-нибудь на этой горе. Нэш бы забрался на другую гору вдалеке и оттуда освещал бы прожектором первую, чтобы разглядеть тропинку».

Никто не был настолько помешан на оригинальности, никто настолько не презирал власть и настолько не завидовал независимости. В юности Нэша окружали сплошь научные светила XX века: Альберт Эйнштейн, Джон фон Нейнман и Норберт Винер, но он не присоединился ни к какой школе, не стал ничьим учеником, продвигался вперёд без проводников и последователей. Практически во всём, что он делал, от теории игр до геометрии, он не уделял внимания мудрым советам, модным практикам и рекомендуемым методам. Более того, он презирал их. Почти всегда он работал один, проводя расчёты в своей голове, обычно во время прогулок, иногда насвистывая Баха. Нэш выучил математику не изучая то, что уже открыли другие математики, а заново открывая их истины самостоятельно.

Он стремился изумлять и всегда был в поиске больших проблем. Когда он сосредотачивался на новой загадке, он видел то, что люди, которые на самом деле знали предмет (он его не знал!) упускали, как наивное или ложное. Ещё будучи студентом, он отличался полнейшим безразличием к скептицизму, сомнениям и насмешкам окружающих, и это поражало.

Вера Нэша в рациональность и силу чистой мысли была невероятной, даже для очень молодого математика и даже для нового головокружительного века, который принёс с собой компьютеры, полёты в космос и ядерное оружие. Эйнштейн однажды пожурил его за желание улучшить теорию относительности, хотя он никогда не изучал физику.

Его героями были мыслители-одиночки и сверхлюди, такие как Ньютон и Ницше. Его страстью были компьютеры и научная фантастика. Он считал «думающие машины», как он называл их, во многих отношениях превосходящими людей.

Однажды он зациклился на мысли, что лекарства могут улучшить физические и умственные способности. Его занимала мысль об инопланетных расах сверхрациональных существ, которые научились полностью игнорировать эмоции. Одержимый рациональностью, он хотел превратить любые решения — зайти в первый приехавший лифт или подождать следующий, в какой банк отнести деньги, на какую вакансию согласиться, на ком жениться — в простой подсчёт плюсов и минусов и следование алгоритмам и математическим правилам, которые не имели ничего общего с эмоциями, условностями и традициями. Даже простое приветствие Нэша в коридоре могло вызвать у него раздражение и тогда можно было услышать в ответ: «Почему вы здороваетесь со мной?».

Непоколебимая стена эксцентричности

© Emilio Naranjo / EPA

Современники считали Нэша чрезвычайно странным. Они описывали его как «отчуждённого», «надменного», «бесцельного», «оторванного от жизни», «изолированного», «жутковатого» и «чудаковатого». Он просто пребывал среди своих знакомых, никогда с ними не сближаясь. Поглощённый своей собственной реальностью, он никогда не интересовался их мирскими проблемами. Его манеры: холодность, скрытность и высокомерие — намекали на что-то «загадочное и неестественное». Его отдалённость перемежалась редким красноречием о космическом пространстве и геополитике, детскими выходками и непредсказуемыми вспышками гнева. Эти вспышки были ещё более загадочными, чем его молчание. «Он не один из нас», — вот что было постоянным мотивом его жизни.

Один из математиков в Институте углублённых исследований вспоминает, как встретил Нэша в первый раз на студенческой вечеринке в Принстоне: «Я сразу же выделил его среди остальных. Он сидел на полу в окружении нескольких людей и что-то обсуждал. Он вызвал у меня какое-то странное чувство. Что-то в нём было другим. Я не знал, что он талантлив. Я и подумать не мог, что он добьётся того, чего он добился».

Нэшу нравились обширные проблемы. Он совсем не умел решать маленькие забавные задачки. «Он был мечтателем, — говорил Ботт, — и очень долго думал. Иногда можно было буквально увидеть, как он думает. Когда все остальные просто сидели, уткнувшись носом в книгу».

Если судить по рассказам о жизни Нэша, его математические интересы — теория чисел, Диофантовы уравнения, квантовая механика, теория относительности — захватили его ещё в то время, когда он был подростком. Никто не помнит точно, изучал ли вообще Нэш теорию игр в университете Карнеги. Сам Нэш этого никогда не упоминал. Совершенно точно он изучал курс международной торговли, единственный формальный курс по экономике, перед тем, как закончить университет. Именно тогда Нэш и начал обдумывать первые интуитивные догадки, которые позже привели его к Нобелевской премии.

Сегодня без равновесия Нэша — ключевого элемента теории игр — невозможно представить себе не только общественные науки, но и биологию. Его дар предвидения превратил теорию игр в важный концепт современной науки. Журнал The New Palgrave назвал теорию Нэша «мощным и элегантным методом решения вопроса, который отличался излишней вычурностью, как и ньютоновские законы небесной механики заменили примитивные и слишком узкие методы античных учёных».

Как и другие великие идеи, начиная с теории гравитации Ньютона и заканчивая дарвиновской теорией естественного отбора, идея Нэша поначалу казалась слишком простой, чтобы быть по-настоящему интересной, слишком узкой, чтобы применяться повсеместно, и наконец, слишком очевидной». Немецкий экономист, которые в 1994 году разделил Нобелевскую премию с Нэшем и Джоном Харсаньи, говорил: «Никто не мог предсказать грандиозное влияние равновесия Нэша на экономику и общественные науки в целом. Ещё меньше кто-либо ожидал, что равновесие Нэша будет что-то значить для теоретической биологии». Значимость гипотезы поначалу не смог распознать ни нахальный 21-летний автор, ни гений, который вдохновил его — математик Джон фон Нейман.

В 21 год математический гений Нэша наконец проявился в полную силу. Он мог бы развиваться в окружении других математиков, но Нэш был отрезан от них стеной своей непоколебимой эксцентричности. Он был очень популярен среди профессоров, но абсолютно далёк от своих сокурсников. Его взаимодействие с окружающими, казалось, ограничивалось только агрессивной конкуренцией и личной выгодой. Другие студенты были уверены, что Нэш не способен на любовь, дружбу, искреннюю симпатию, но, как они могли судить, он был этим абсолютно доволен и сознательно предпочитал эмоциональную изоляцию.

Некоторые люди считали Нэша ребячливым. Он любил устраивать своим коллегам подростковые розыгрыши. Зная, что его насвистывание раздражает одного из математиков, который очень любил музыку, и постоянно просил Нэша прекратить свистеть, он однажды записал свой свист на диктофон этого математика. Некоторые сотрудники забавлялись, наблюдая за Нэшем. Они часто видели, как он покидал здание, двигаясь на север к Четвёртой авеню, а потом демонстративно вставал на цыпочки, ждал, пока вокруг него соберётся стая голубей, а после этого внезапно выбегал вперёд, пытаясь разогнать их.

Казалось, для него всё кончено

В середине февраля Гарольд Кун, стипендиат программы Фулбрайта в Лондоне, решил провести несколько дней в Париже и навестить французского математика, Клода Бержа. Берж показал Куну письмо от Нэша, написанное чернилами четырёх цветов, в котором он жаловался, что его карьеру разрушили инопланетяне.

Вероятно, событием, которое заставило Нэша написать это странное письмо Бержу, было объявление победителя премии имени Бохера 1959 года, Луиса Ниренберга, профессора в Институте им. Куранта, который предложил частичное решение проблемы дифференциальных уравнений. Пол Коэн позже упоминал, что реакция Нэша была ужасной. Он сказал Коэну, что именно он заслуживает этот приз, а то, что его получил математик старшего возраста, это явный признак того, что «всё решает политика».

Однажды Нэш ворвался в офис Мозера, как всегда без предупреждения. Мозер, всегда любезный, подавил чувство раздражения и пригласил Нэша войти. Нэш остановился перед доской. Он нарисовал нечто, что напоминало огромную корявую запечённую картофелину. Затем он нарисовал рядом ещё несколько картофелин поменьше. «Это, — сказал он, указывая на картофелину, — Вселенная». Мозер кивнул. В это время он как раз пытался применить теорему о неявной функции Нэша к решению некоторых проблем небесной механики. «Это государство», — сказал Нэш тем же тоном, каким произносил "эллиптическое уравнение". — Это рай. А это ад».

Он начал угрожать жене, что заберёт все свои сбережения из банка и переедет в Европу. Он, казалось, был одержим идеей создать международную организацию. Каждую ночь он оставался за столом и писал, ещё долго после того, как жена уходила спать. Утром его стол был покрыт бумажными листами, исписанными голубыми, зелёными, красными и чёрными чернилами. Они были адресованы не только ООН, но и Папе Римскому, иностранным послам и даже ФБР.

© Courtesy of John F. Nash / The New York Times

Никто не знал точно, какие события сокрушили Нэша. Кто-то из психиатров считал: всему виной — беременность супруги Нэша Алисы: «Это был самый разгар фрейдовского периода — все эти вещи были вызваны ревностью к плоду». Коэн говорил: «Его психоаналитики выдвигали теорию, что его болезнь была связана с его латентной гомосексуальностью». Сегодня дискредитированная теория Фрейда о связи шизофрении и подавленной гомосексуальности, была очень популярна в клинике Маклина, поэтому ещё долгие годы спустя любой мужчина с диагнозом «шизофрения», прибывший во взбудораженном состоянии, получал дополнительный диагноз «гомосексуальная паника».

«Мы ничего не знали о шизофрении», — с грустью вспоминала Фаги Левинсон, жена профессора Нормана Левинсона. — Всё, что ему требовалось, — это хороший терапевт и поддержка, и он бы скоро пошёл на поправку. Все в MIT делали вид, что Нэш поправится в мгновение ока. В клинике Маклина они собирались лечить его усовершенствованными методами. Норберт был первым, кто почувствовал, что надвигается трагедия».

Математик Изадор Зингер и жена Нэша Алиса пришли посетить Нэша в клинике однажды вечером. Больше в большой прямоугольной комнате никого не было. Зингер вспоминал: «Мы были единственными посетителями. Роберт Лоуэлл, поэт, вошёл в комнату — совершенный маньяк. Он увидел в комнате женщину на поздних сроках беременности и стал зачитывать строки из Библии. После он начал вспоминать все цитаты со словом "помазанник". Он решил прочитать нам лекцию об этом слове и о том, как оно использовалось в версии Библии короля Якова. В конце концов я решил, что каждое слово английского языка было ему самым близким другом. Нэш совершенно притих и практически не шевелился. Он даже не слушал. Он полностью ушёл в себя. Миссис Нэш сидела там же, абсолютно беременная. Я сосредоточил всё своё внимание на жене и будущем ребёнке. Эта картина застыла у меня в голове на долгие годы. "Для него всё кончено", — подумал я».

Побег в Европу

Может быть, дело было в торазине (лекарственный препарат, нейролептик. — Прим. «Секрета»), может быть, в уединении, может быть в невероятном желании вернуть себе свободу, но острый психоз Нэша прошёл через несколько недель. В палате он вёл себя как идеальный пациент — тихий, вежливый, терпеливый — и вскоре он получил все привилегии, включая разрешение прогуливаться по территории больницы без санитара.

На терапевтических сессиях он перестал говорить о поездке в Европу и создании всемирного государства и больше не называл себя лидером мирного движения. Он не угрожал ничем, кроме развода. Он охотно соглашался, стоило только спросить, что он написал множество сумасшедших писем, доставил множество неудобств администрации университета и вообще вёл себя странно. Он отрицал, что у него были галлюцинации. Два юных врача, которых прикрепили к нему, Экберт Мюллер, уважаемый немецкий психоаналитик, и Жаклин Готье, очень молодой доктор франко-канадского происхождения, подметили, что на самом деле симптомы никуда не исчезли.

Вскоре Нэш разработал новый план. Его цели, поначалу таинственные даже для него самого, внезапно начали проясняться. Когда Париж опустел во время августовских каникул, Нэш решил, что он хочет быть в Швейцарии — стране, которая ассоциировалась у него с нейтралитетом, всемирным гражданством и Эйнштейном. Эйнштейн, который любил представляться как гражданин мира, принял швейцарское гражданство. Наверняка и тот факт, что несколько европейских наций собирались на долгий саммит тем летом в Женеве, сыграл свою роль. Нэш не смог уехать так быстро, как собирался. Его отъезд был отложен протестами Алисы, которой не понравились резкие перемены, ведь они только что арендовали квартиру в Париже.

Желание Нэша поехать в Женеву основывалось, как он позже говорил, на том, что он воспринимал Женеву как «город беженцев». В 1959 году путь из Парижа в Женеву занимал одну ночь. Когда Нэши приехали, они сняли комнату в отеле. Только Алису надолго не хватило, и она почти сразу же уехала в Италию.

Совершенно одинокий впервые в своей жизни, Нэш оказался «без родителей, дома, жены, ребёнка, обязательств, аппетита... и гордости, которую всё это могло бы у него забрать», а потому обладал абсолютной свободой и мог посвятить весь своей разум загадке. Его приоритеты, как было видно из выбора места, изменились. Теперь он не только хотел отказаться от американского гражданства, но и получить официальный статус беженца от «НАТО, Варшавы, Ближнего Востока и стран Юго-Восточной Азии». Предположительно, эти союзы теперь в его голове были синонимом угрозы всемирной безопасности. Желание получить статус беженца также выражалось в ещё более сильном чем раньше отчуждении, мании преследования и страхе лишения свободы. Он видел себя дезертиром и сознательно отказывался от военной службы и любых видов военных исследований, участие в которых рекомендовалось американским математикам.

Как отказаться от параноидальных мыслей

© Courtesy of John F. Nash

Человек, который выздоравливает после физической болезни, может снова испытать прилив жизненных сил и наслаждение от того, что он может вернуться к старым занятиям. Кто-то, кто провёл месяцы и годы наедине с собой, поглощённый космическими мыслями и загадками мироздания, и теперь чувствует, что уже не может ими наслаждаться, может столкнуться с совсем другой реакцией. У Нэша восстановление привычных ему ежедневных рациональных мыслей вызвало слабость и чувство потерянности. Растущую релевантность и ясность его сознания, которые его доктор, жена и коллеги считали улучшением, он воспринимал как ухудшение. В своём автобиографическом эссе для Нобелевской премии он писал: «Рациональная мысль ограничивает связь человека с космосом». Он вспоминал о своём восстановлении не о как радостном возвращении к здоровому состоянию, но как о насильственной интерлюдии рациональности. Его тон, полный сожаления, напоминает слова Лоуренса, молодого человека, больного шизофренией, который изобрёл теорию «психоматематиков» и говорил: «Люди думают, что ко мне вернулась моя гениальность, но на самом деле я лишь опускаюсь к более и более примитивным уровням мысли».

Уильям Броудер, президент Американского математического общества, говорил: «Нэш был самым великолепным математиком, которого когда-либо видел мир. Однажды он позвал меня и, начав с дня рождения Хрущёва пришёл прямо к усреднённому значению индекса Доу-Джонса. Он продолжал манипулировать цифрами и добавлял всё новые и новые. В конце концов он назвал номер моей социальной страховки. Он не сказал, что это он, как не сказал и я. Я не хотел вызвать у него чувство удовлетворения, а он никогда не пытался никого ни в чём уличить. Он делал всё с научной точки зрения. Всё, о чём он говорил, он рассматривал с точки зрения науки. Он пытался понять всё на свете. Это была чистая математика».

Состояние Нэша наконец стабилизировалось. Чтобы снова выйти к классной доске, требовалась смелость. Чтобы поделиться идеями, которые казались Нэшу важными и были совершенно сумасшедшими для остальных, требовалось наконец-то научиться налаживать социальные связи. Оставаться в одном месте и не убегать, объяснять свои идеи так, чтобы люди научились ценить их — всё это было явным свидетельством прогресса состояния Нэша. Он возвращался к реальности, его поведение улучшалось.

Для Нэша Принстон стал отличной терапией. Это было спокойное и безопасное место, его лекционные аудитории, библиотеки и столовые были открыты. Окружающие относились к математику уважительно, но не были назойливы. Здесь он нашёл безопасность, свободу и друзей. Филип Гласс объяснял это так: «Возможность наконец-то свободно выражать себя, не боясь, что кто-то заткнёт ему рот или запихнёт в него таблетки, помогла ему выбраться из герметичной лингвистической изоляции».

Нэш описывал свою болезнь не как череду взлётов и падений или приступов мании, сменявшихся депрессией, но как непрекращающееся состояние мечтательности и странную веру в такие вещи, в которые люди с шизофренией никогда не верили. Он говорил о том, что его поглотили иллюзии, невозможность работать и отстранённость от людей вокруг. Позже он говорил об этом как о неспособности размышлять. После выздоровления он признавался Гарольду Куну и другим, что его всё ещё мучили параноидальные мысли, даже голоса, хотя и стали звучать тише.

Нэш сравнивал рациональность с диетой, имея в виду непрекращающуюся сознательную борьбу. Он писал в 1995 году: «Постепенно я начал отказываться от навязчивых странных идей, которые и были главной характеристикой моего состояния. Это началось с того, что я отказался от мыслей, связанных с политикой, как от пустой растраты интеллектуального потенциала».

Впоследствии дни Нэша были наполнены сожалениями. Нобелевская премия не смогла восполнить то, что уже было потеряно. Для Нэша главным в жизни было то, что он получал от творческой работы, а не от эмоциональной близости к людям. Хотя признание его прошлых достижений слегка приглушило боль, оно также ясно дало понять, что он больше ни на что не способен. В 1995 году Нэш сказал, что получить Нобеля после долгого психического расстройства совсем не впечатляюще. Что было бы впечатляюще, так это если бы человек после психического расстройства смог заставить свой мозг работать эффективно (а не просто добился уважения в обществе).

Нэш поделился своими мыслями с группой психиатров, которым представили его как «символ надежды». В ответ на вопрос в конце лекции в Мадриде в 1996 году он говорил: «Вернуть себе рациональное мышление после того, как вы уже были иррациональным, и вернуться к нормальной жизни — великолепно». Затем он сделал паузу, отступил назад и добавил: «Может быть, и не так уж великолепно. Представьте, что вы знакомы с художником. Он рационален. Но он не рисует. Он может лишь рационально функционировать. Разве это излечение? Разве это спасение? Я думаю, что я не могу считаться хорошим примером выздоровления, пока я не способен хорошо работать». И, подумав, добавил: «Хотя я уже довольно стар».

Обсудить ()
Новости партнеров